среда, декабря 21, 2011
Unknown
| A+ A- |
Святой Грааль!
В истории, видимо, не бывает случайных совпадений. В 1933 году – роковом для судеб мира – после триумфа в Германии нацистской партии Гитлера, в потоке разноязычных книжных новинок ярко блеснули две книги, не самых многостраничных, но весьма, как оказалось, знаковых. Обе работы с той или иной степенью погружения уводили в мрачное и смутное средневековье эпохи альбигойских войн, к колоритным фигурам святого Доминика и его идейным противникам – катарским еретикам-пастырям. Одна книга принадлежала перу мудрого британца, католического мыслителя и писателя Гилберта Честертона и называлась «Святой Фома Аквинский». Внешне альбигойская тема в ней выстраивалась как побочная линия, но без этого необходимого «ответвления» философский трактат проницательного англичанина во многом утратил бы живую связь с тем временем, в котором он родился. Другая новинка была написана на немецком языке пытливым историком-самоучкой Отто Раном, которого недоброжелатели величали также «черным» археологом. Его исследовательский опус, весьма заинтриговавший самого германского фюрера, носил взрывное кричащее название «Крестовый поход против Грааля».
Отто Ран был одним из первых, в чьем сознании намертво сомкнулись две вершины – реальная и мифическая: гора Монсегюр в Пиренеях, увенчанная загадочным пятиугольным замком, где укрывались от полчищ крестоносцев гонимые катары, и воспетая в кельтских языческих мифах бретонского цикла высокая и неприступная твердыня Монсальват, где хранится под таинственным покровом, словно кощеева смерть, некая могущественная реликвия под названием Грааль. Разумеется, настольной книгой одержимого арийской мифологией Отто Рана была поэма «Парцифаль» его средневекового соотечественника, миннезингера-мистика Вольфрама фон Эшенбаха. И уж конечно вся эта «пиренейская история» не обошлась без незримого присутствия тени еще одного великого в своих дерзаниях немца – композитора Рихарда Вагнера, который в свое время с шаманским рвением впадал в мистический транс на развалинах катарского замка Монсегюр, среди камней «синагоги Сатаны», как некогда называли это место ревностные и нетерпимые к еретикам католики королевы Бланки Кастильской.
Интерес к многострадальной земле Лангедока, перепаханной вдоль и поперек кровавыми альбигойскими войнами, помог Отто Рану найти немало друзей-единомышленников среди французских оккультистов, сблизив его, в том числе, с уроженцем Тулузы писателем Морисом Магром, автором многих романов и эзотерических трактатов о катарах, тамплиерах и прочих мистиках юга Франции. На первых страницах своей книги «Крестовый поход против Грааля» Отто Ран сделал реверанс в сторону своего тулузского друга:
«Морис Магр, на дружеский поклон которого на его южнофранцузской родине я, пользуясь случаем, хотел бы с благодарностью ответить, вставил в свою книгу «Magiciens et Illumines» несколько глав о тайне альбигойцев. Его предположение о том, что катары были западноевропейскими буддистами, отнюдь не является «гласом вопиющего в пустыне». Аналогичное мнение высказывает, например, и такой известный историк, как Жиро, в своей книге «Cartullaire de Notre-Dame de Prouille». Нам следует подробнее остановиться на этом. Точка зрения Магра по поводу того, что индийское учение о переселении душ и нирване было перенесено неким мудрецом из Тибета на беззаботный юг Франции, несмотря на свою привлекательность, не выдерживает между тем даже самой легкой критики. Когда я решился задержаться на достаточно продолжительный срок в одном из самых прекрасных, хотя и довольно диком и негостеприимном уголке Пиренеев, то речь ни в коем случае не шла о том, чтобы проверить книгу моего друга Мориса Магра, как хотелось бы думать некоторым французским газетам. Я сделал это с целью придать на месте форму материалу, «скопившемуся» в глубине моей души. Когда я собирался просмотреть и проверить результаты своей исследовательской работы, мне попалась на глаза брошюра Пеладана под названием «Тайна трубадуров», в которой он указывает на таинственные связи между трубадурами-катарами и den Templeisen [Так названы в поэме Вольфрама фон Эшенбаха рыцари-хранители Грааля.], между Монсальватом и развалинами Монсегюра, последнего убежища катаров во время Альбигойских крестовых походов. [На самом деле, дольше всех против крестоносцев продержался в Лангедоке катарский замок Кверибус, который пал в 1255 году, тогда как сопротивление катаров в Монсегюре было сломлено в 1244 году.] Между тем мне посчастливилось обнаружить в Пиренеях следы неизвестной стоянки еретиков, которые в сочетании с местными легендами не оставили у меня сомнений в более сложной, нежели просто этимологической, связи между Монсальватом и Монсегюром». [Mons salvatus - спасительная гора; mons segurus - безопасная гора (лат.).]
Личность Отто Рана, как и Мориса Магра, до сих пор порождает словесные баталии. Причем линия фронта проходит вовсе не между нацизмом и подлинным христианством, которое сущностно противостоит агрессивному языческому возвеличиванию той или иной нации или расы. В случае с Раном всё гораздо сложнее и запутаннее. Невозможно отрицать того, что его главное детище – книга «Крестовый поход против Грааля» - была встречена на ура идеологами-мистиками нацистской Германии 1930-х годов. Был ли сам автор этого исследования о катарах нацистом? С одной стороны, утвердительный ответ так и просится сразу на язык. Пристальное изучение смутного и противоречивого наследия альбигойцев, мифов о Граале и прочих оккультных величин, столь востребованных в третьем рейхе, привело Отто Рана прямой дорогой в эсэсовское ведомство по оккультизму «Аненербе» («Наследие предков»), созданное в 1933 году по инициативе оккультиста-язычника профессора Фридриха Хильшера для прославления «нордической расы». Чин унтершарфюрера СС стал своего рода наградой германскому поклоннику катаров за проделанный труд. В послужном списке эсэсовца Отто Рана есть еще одно грязное пятно – несколько месяцев он выполнял некую работу в печально известном лагере Дахау. Было это, правда, в довоенные годы, когда дело еще не дошло до печей и газовых камер, но любой мало-мальски трезвый ум способен был уже тогда понять, куда всё это докатится. Наверное, Отто Ран не отличался особой интеллектуальной трезвостью, подобной той, какой обладал, например, Томас Манн. Возможно, он пребывал в неком романтическом опьянении, словно какой-нибудь персидский жрец, одурманенный «священным» арийским пойлом сомой.
Как известно, по одной из наиболее доказательных научных версий, прототипом Грааля считался котел, в котором языческие жрецы, сторонники дохристианских культов с кровавыми жертвоприношениями, готовили пьянящие напитки – иллюзорное средство вкушения жизненной силы богов, дававшее чувство неземной эйфории. В христианскую пору эти осколки древних верований в красивой – с секретными руническими шифрами – упаковке из кельтских легенд о «тайном» иисусовом ученике Иосифе Аримафейском проникли внутрь христианства. Так произошла страшная метаморфоза. Питательная кровь Цернунна, бродившая в магическом котле кельтов, превратилась в капли крови Христовой, якобы укрытой от непосвященных на дне прообраза всех христианских потиров – чаши Грааля. В итоге оказалась извращена сама миссия Христа, пришедшего в земной мир для того, чтобы ценой крестной муки остановить кровь, ибо после распятия Сына Божьего любые кровавые жертвоприношения утрачивали всякий смысл, обнажая свою бесовскую природу. Кровь призывает кровь. Поэтому за чашей Грааля тянется такой длинный кровавый шлейф. Поэтому для нацистов в третьем рейхе мифический образ Грааля затмил христианский символ креста, на котором был распят Иисус. Русская литература тонко отреагировала на эту подмену. Вот, например, фрагмент из романа Ивана Наживина «Неглубокоуважаемые», опубликованного в 1935 году в китайском Тяньцзине:
« - Символом германской религии должно стать, по Бергману, сочетание образов Героя и Матери, соответствующих двойственности пола… - начал кто-то чтение. – Христианство оскорбило это начало: «фигура Распятого не являет здоровой и естественной мужественности». Германская религия противопоставляет бесчеловечному образу Христа своего Героя».
Самое удивительное, что Отто Ран, вполне возможно, сам ужаснулся бы тому выводу, который сделали за него наиболее оголтелые читатели-нацисты, увлеченные, в том числе, книгой «Крестовый поход против Грааля». Во многих своих воззрениях эсэсовец по мундиру, но пацифист по душевной склонности Отто Ран не вписывался в нацистскую догму и с каждым годом всё острее это понимал. Во-первых, в марширующей в милитаристском раже Германии пацифистские настроения вообще возбранялись как некое «преступное расслабление души». В «Крестовом походе против Грааля» катары, чье миролюбие Ран явно преувеличивал, с симпатией названы «Махатмой Ганди средневековья». У автора был и другой «грех» против нацизма – отсутствие ненависти к евреям. На землях Лангедока до прихода туда свирепых крестоносцев Симона де Монфора царила такая религиозная разноголосица, что это приучало живущих там людей к известной терпимости к инакомыслию. Евреи не подвергались гонению, им даже великодушно позволяли преподавать в окситанских университетах. Отто Ран отмечал это как признак более высокой культуры, которая отличала лангедокцев от их грубых и необузданных в страстях северных соседей. Французский писатель Жерар де Сед, один из сегодняшних защитников этого странного эсэсовца, чуждого ксенофобии и антисемитизму, приводит в своей книге о катарах фрагмент письма Рана, отправленного тем в 1937 году из Германии во Францию после возвращения из странствий по Пиренеям:
«Меня многое огорчает у нас в стране. Две недели назад я отправился в Мюнхен. Через два дня я предпочел уехать в горы. Для человека снисходительного и терпимого вроде меня становится просто невозможно жить в той стране, в какую превратилась моя прекрасная родина Германия».
В горах эта мятущаяся душа вскоре и нашла свое успокоение. Теперь можно лишь гадать и строить различные версии, как это произошло. Совершил ли Отто Ран самоубийство в австрийских Альпах на горе Куфштайн, выбрав для этого символическую дату – предположительно 16 марта 1939 года, день, в который ровно 695 лет тому назад после сдачи крестоносцам крепости Монсегюр 215 катар добровольно, взявшись за руки и распевая гимны, взошли на костер, чтобы только не отрекаться от своей веры. Возможно, ему «помогли» это сделать особо ревностные сослуживцы-эсэсовцы. Возможно, как говорится, всё. По слухам, оледеневшего Рана будто бы нашли сидящим на горном склоне с улыбкой на устах. Официальная версия, озвученная уже в послевоенные годы, гласит, что он принял цианистый калий по причине расстройства психики «на политико-мистической почве». Объяснение не хуже прочих. Это и в самом деле могла быть смерть мистика, тем более что у любимых им катаров практика самоубийства была разработана очень подробно. А возможно это была смерть затравленного человека с больной совестью, который больше не мог мириться с тем, что происходит вокруг, но в чем он по долгу службы обязан участвовать. Теперь эту тайну не разгадать.
Впрочем, это детали. Важнее понять суть, а именно – почему спустя много веков альбигойская ересь оказалась желанной в глазах Гитлера и его ближайшего окружения, помешанного на оккультизме? Дело ведь не только в том, что катары, будучи манихеями, отвергали, подобно гитлеровским идеологам, крест как христианский символ муки Сына Божьего, поскольку все манихеи отвергают реальность распятия, толкуя его как демоническое внушение. Отказ увидеть и принять вселенский смысл жертвы Христовой с неизбежностью смены дня и ночи возвращает в человеческий обиход языческие ритуалы кровавых жертвоприношений – людей или животных, а зачастую и тех, и других. В 1930-е довоенные годы не только немцы, но и многие французы, увлеченные катаризмом, внушали себе и другим, будто новоявленный германский фюрер несет в себе черты последователя средневековых альбигойцев. Вот, к примеру, характерный образчик подобных представлений из статьи некого француза Анри Клоде «Адольф Гитлер – человек», переведенной и опубликованной в первом номере русской фашистской газеты «Нация» за 1936 год, которая выходила в Шанхае:
«Гитлер не только не пьет алкогольных напитков, но не курит, он также не ест мяса, питаясь зеленью и молочными продуктами. Половину ночи он работает, и совсем необходимо настаивать на его минимальном отдыхе. Единственным его развлечением является музыка и составление проектов искусства.
- Почему Гитлер не женится, постоянно говоря о расе, об евгенике? – спрашивают многие.
Рудольф Гесс выдал секрет:
- А, Гитлер – девственник.
Смеялись, но не утверждали, что это подлежит сомнению. Во время съезда в Нюрнберге среди официальных лиц можно было обратить внимание на молодую женщину «в белом», Лени Рифеншталь, блестящую звезду экрана и «друга Гитлера», как сообщали английские газеты, когда она была последний раз в Англии. Действительно, она – «один» из друзей Гитлера, это она скомбинировала большую фильму пропаганды национал-социализма, и она же горячая сторонница «Наци», Гитлер – ее герой. И хотя она грациозна и красива, как Венера, никто в Германии не сомневается, что она только друг фюрера».
Отказ от мясной пищи и резкое неприятие плотских «удовольствий» роднил Гитлера с катарами, которые по-манихейски верили в переселение душ и отвергали всё материальное как ненавистное создание злого демиурга. Поэтому они облачались в длинные черные одежды, выказывая тем самым душевную скорбь о мучительном пребывании в земном аду. Гитлер тоже любил черные мундиры.
В романе Мориса Магра «Тайна катаров» (в оригинале он называется «Сокровище альбигойцев») реальность сознательно искажена так, что деревья даны как страдальцы, нуждающиеся в любви и заботе, а люди, кроме самих потомков альбигойцев, искателей чаши Грааля, - как мерзкие уроды, которые грязнят «чистые» стихии и глумятся над «возвышенными душами». Признаки такого же умонастроения можно легко обнаружить и у Гитлера, еще одного поклонника катаризма, который был идейным вегетарианцем и собак любил больше, чем реальных людей. Оккультист-мистик уничтожает живого человека, отвергая ценность его тварного бытия и подменяя его метафизическими абстракциями. Поэтому при столь выспренних мыслях и сугубо головной псевдочистоте мистики манихейского толка охотно идут на одобрение всевозможных изуверских опытов над живыми людьми (типа нацистских газовых камер). Они не способны воспринимать плотские человеческие мучения как некую реальность, поскольку в принципе отвергают плоть как нечто низменное, иллюзорное, бесовское. Катары Монсегюра действительно шли на костер без страха, с гимнами, ожидая от пламени не боли, а радостного освобождения. С той же одержимостью они принимали разные формы самоубийства – от самых простых, как отказ от пищи, до весьма изощренных. Например, после обжигающе горячей ванны лечь на холодные каменные плиты и получить смертельное воспаление легких, в котором ненавистное тело сгорит за считанные дни. Это была настоящая религия смерти, «азиатское отчаяние», как с горечью назвал альбигойскую ересь католик Гилберт Честертон.
Манихейский мистицизм выкачивает воздух из легких. Неслучайно, многие мистики рвутся с невменяемостью маньяков на горные вершины, где обычному земному человеку нечем дышать. В этом смысле символично самоубийство Отто Рана в австрийских Альпах. Да и восхождение нацистов на Эверест во время второй мировой войны из той же – «вагнерианской» - оперы. В XX веке произошла страшная демоническая смычка нацизма и мистицизма. Все нацисты – будь то немцы, французы или русские – до черноты пропитаны мистическим духом. Оно и понятно почему. В нацистском плавильном котле, как в тигле мистиков, отдельная человеческая личность сжигается дотла. Нацизм – это торжество коллективной ответственности. Почти как в анекдотической присказке: кто виноват? – Пушкин. Люди отвечают не за себя, а за Пушкина, Гете, Куликово побоище, осаду Монсегюра, горбатые носы, черноту кожи, Адама и Еву. Нацист в упор не видит человека, но только некие метафизические оболочки – расу, народ, религиозную общину, этническую кровь. Мифы в его помраченном сознании вытесняют реальность. Он по определению запрограммирован на языческую борьбу с подлинным христианством, поскольку не способен ни понять, ни принять жертвы Иисуса Христа, пришедшего через крестную муку остановить кровопролития в земном мире не ради метафизических абстракций, а ради каждого конкретного человека. Иначе говоря, можно провозглашать духовное очищение из ненависти к плоти, а значит и к реальному живому человеку, как это делали катары и мистики-нацисты гитлеровского пошиба, а можно призывать к тому же из любви не к двуногим бесплотным абстрактным химерам, а к живым людям из плоти и крови, как это делал Иисус Христос, оправдавший плоть своим воплощением. Но в это оправдание ни катары, ни нацисты, ни прочие мистики манихейского толка как раз и не верят.
В «Крестовом походе против Грааля» Отто Ран открыто признает непримиримое противостояние христианства и манихейства на земле Лангедока: «Грааль является еретическим символом. Люди, поклонявшиеся христианскому кресту, подвергли его проклятию, против него был направлен крестовый поход, «Крест» вел священную войну против «Грааля». Катары усматривали в поклонении кресту пренебрежение Божественной природой Христа. Их неприязненное отношение к этому символу было столь сильным, что, например, один из них воскликнул как-то: «Я ни за что не хотел бы быть спасенным через этот знак!»
Гитлеровские нацисты отказались от христианского креста, предпочтя ему буддийский солярный знак – свастику. За много столетий до них альбигойские катары тоже отвергли крест, но только как символ распятия. Они перетолковали его смысл и фактически превратили крест в некое подобие свастики. На стенах катарских пещер и замков можно наткнуться на изображение равностороннего креста, символизирующего не распятие, а четыре стороны света, четыре времени года. Иначе говоря, движение Солнца.
В романе о поисках Грааля француза Мориса Магра, современника и друга Отто Рана, самые мрачные краски использованы для изображения католических священнослужителей, главных идейных противников катаров. В этом смысле роман написан как бы с «катарских позиций». Но нужно все-таки различать катаров, живших в Лангедоке в средние века, и нацистское представление о них, сложившееся в начале XX века. Время всему придает известную кривизну. Катаризм тулузца Магра – это лишь интеллектуальная реконструкция исчезнувшей религиозной манихейской системы, которую проповедовали в далекое средневековье альбигойцы. Между ними и автором романа о тайнах катаров примерно такая же разница, как между живописью Джотто, Орканьи и прочих художников итальянского треченто, творившими до Рафаэля, и картинами Данте Габриеля Россетти, провозгласившего себя прерафаэлитом, то есть тем, кто решил вернуться к художественным принципам, существовавшим в европейском искусстве до Рафаэля. Не нужно обладать знаниями профессионального искусствоведа, чтобы сразу и по букве, и по духу отличить одно от другого. Любой возврат к прошлому условен, но предсказать результат «обратного хода» можно.
Магр вслед за Раном тесно увязывал миф о Граале с альбигойцами. Но насколько обоснована подобная связь? Легенда об Иосифе Аримафейском предлагает искать следы мифической кельтской чаши на Британских островах, где-то в подземельях аббатства в Гластонберри. Но есть этимологическая зацепка Грааля за Лангедок – землю языка «ок», поскольку в окситанском языке бытовало слово greal со значением «каменная ваза». А еще эта темная загадочная история о том, будто катары, осажденные в Монсегюре, накануне сдачи тайно, по секретным горным тропам, вынесли из обреченной крепости некое сокровище, в котором при желании их далекие потомки-оккультисты могут увидеть что угодно, в том числе и Грааль. Ран, например, был убежден, что спасенное от крестоносцев катарское сокровище из Монсегюра именно Грааль. На этом убеждении собственно построена вся его книга «Крестовый поход против Грааля». Весьма сведущий в альбигойской ереси проводник Рана по Пиренеям, Антонин Гадаль, полагал в отличие от пришлого немца, что искомое альбигойское сокровище – это не какой-то полупризрачный Грааль, а вполне реальная рукопись Евангелия от Иоанна в катарской редакции. Что могло угрожать Евангелию, попади оно в руки инквизиторов-доминиканцев? Костер.
Это ведь было не каноническое Евангелие на узаконенной сакральной латыни. Катары, начисто отвергнув Ветхий Завет как якобы сатанинское внушение, полностью перетолковали на свой манихейский лад и евангелические тексты, переведя их к тому же – задолго до немецких реформаторов – на живой (в их случае – окситанский) язык. В мадридском музее Прадо висит очень любопытная со всех точек зрения картина испанского художника рубежа XV-XVI веков Педро Берругете «Святой Доминик и альбигойцы». На ней запечатлен ключевой момент диспута с катарами в Фанжо. При всем своем даре убеждения, гибком и глубоком уме и нефальшивом нищелюбии в повседневной жизни Доминик, основатель в будущем могущественного ордена, ни в чем не мог поколебать твердой и, в сущности, уже невменяемой позиции альбигойских пастырей. Тогда якобы в качестве последнего аргумента в огонь были брошены две книги – католическая и катарская. Первая чудесным образом вознеслась над пламенем, а вторая сгорела. Педро Берругете не был, разумеется, свидетелем диспута в Фанжо. Он родился спустя много лет после смерти святого Доминика, жил в иную эпоху – жутковатого торжества инквизиции и картину свою писал по внушению великого инквизитора Торквемады. Доминиканцы действительно сжигали альбигойские книги, так что осажденным в Монсегюре еретикам был резон спасать от крестоносцев свою святыню – рукопись на окситанском языке Евангелия от Иоанна, перетолкованного на манихейский лад.
Нельзя полностью исключать и той парадоксальной версии, что Грааль вообще был метафорическим обозначением основателя манихейства иранца Мани. На возможность такого прочтения указал в своей работе «Тайна катаров» современный французский исследователь мистицизма Жерар де Сед:
«Существует весьма любопытное совпадение: этимология имени Мани, или Манихея, легендарного основателя манихейства, есть точный эквивалент этимологии названия Грааля. Мани на санскрите означает «драгоценный камень, гемма»; на сирийском – «ковчежец, сосуд» - называется Манна. Вот почему, согласно святому Августину, который в юности был манихеем, имя Манихея означало для его учеников «живой камень», или «живой сосуд», или «камень (сосуд), распространяющий манну».
В этом смысле Грааль мог бы быть эзотерическим катарским шифром, поскольку открыто почитание Мани альбигойцы никак не выказывали. Впрочем, верится в это с трудом.
Роман Мориса Магра густо насыщен всевозможной символикой. Вполне возможно, доминиканцы, яростные гонители катаров, присутствуют в нем в жутковатом облике волков, обступающих главного героя, искателя чаши Грааля, в заброшенном замке, поскольку в годы разгула инквизиции эмблемой доминиканского ордена была собака с пылающим факелом в зубах. В альбигойских войнах вообще трудно найти правых и виноватых. Это было какое-то всеобщее умопомрачение. Любая война – бесовское дело. Ее легко начать из лукавых идейных соображений, но дальше она развивается по собственным демоническим законам, когда фальшивые «благородные» идеи рассыпаются в прах под напором животной страсти к грабежу, насилию и власти. Кровь призывает кровь. В истории альбигойских войн случались такие повороты, когда одни католики – свирепые рыцари Симона де Монфора – яростно рубились с другими католиками – столь же алчными в кровопролитиях крестоносцами арагонского короля Педро II. Арагонцы защищали вовсе не гонимых еретиков, поскольку в своих владениях Педро II был столь же скор и жесток на расправу над вероотступниками, как Симон де Монфор – в Лангедоке. Просто у войны своя сатанинская логика.
В XX веке у нацистов восторг вызывали как катары, так и их гонители крестоносцы. Зато земная жизнь Иисуса Христа, закончившаяся на Голгофе распятием ради людей и прекращения кровопролитий, порождала в них чувство омерзения и неприятия.
В 1933 году английский католик Гилберт Честертон, ощутивший грозящую миру опасность в нацистской моде на альбигойскую ересь, счел необходимым сказать пару слов в защиту святого Доминика, идейного противника катар: «Святого Франциска считают мягким и добрым, потому что он пытался обратить сарацинов и это ему не удалось. Святого Доминика зовут мракобесом и фанатиком, потому что он решил обратить альбигойцев и обратил. Мы зашли в странный тупик, откуда хорошо видны Ассизи и холмы Умбрии, но совсем не видны бескрайние поля крестовых битв, а тем более – подножье Пиренеев и побережье Средиземного моря, где чудом святого Доминика погибло азиатское отчаяние». На совести доминиканских инквизиторов потоки человеческой крови. Оправдать это сложно, но справедливости ради заметим, что инквизиция была учреждена папой Григорием IX в 1233 году уже после смерти Доминика (1221), предпочитавшего все-таки убеждать словом и собственным примером, а не оружием.
Морис Магр несколько лет не дожил до военного краха гитлеризма с его оккультной языческой мистикой. Роман «Книга небытия» Вадима Богданова о тамплиерах и чаше Грааля написан уже в наши дни. Удивительно, но обращение к одним и тем же образам и мифам языческого оккультизма вновь и вновь вызывает из небытия сцены кровавых злодеяний, антисемитизма, этнической и религиозной нетерпимости и насилия. За чашей Грааля, похоже, и в самом деле длинный кровавый шлейф. Кровь призывает кровь.
Французский писатель русского происхождения Ромен Гари предостерег некогда в предисловии к роману «Корни неба»: «История нашего века доказала с кровавой неопровержимостью, что националистические принципы всегда утверждаются могильщиками свободы, что никакие права человеческой личности не соблюдаются на триумфальных дорогах «строителей тысячелетнего царства», гениальных «отцов народов» и «меча Ислама» и что, применив кое-какую сноровку, обеспечив себя для начала крепкой партией, потом крепкой полицией и хотя бы толикой трусости у противника, не так уж трудно расправиться с народом во имя права народов распоряжаться своей судьбой». Предостережение остается в силе и по сей день.
Отто Ран был одним из первых, в чьем сознании намертво сомкнулись две вершины – реальная и мифическая: гора Монсегюр в Пиренеях, увенчанная загадочным пятиугольным замком, где укрывались от полчищ крестоносцев гонимые катары, и воспетая в кельтских языческих мифах бретонского цикла высокая и неприступная твердыня Монсальват, где хранится под таинственным покровом, словно кощеева смерть, некая могущественная реликвия под названием Грааль. Разумеется, настольной книгой одержимого арийской мифологией Отто Рана была поэма «Парцифаль» его средневекового соотечественника, миннезингера-мистика Вольфрама фон Эшенбаха. И уж конечно вся эта «пиренейская история» не обошлась без незримого присутствия тени еще одного великого в своих дерзаниях немца – композитора Рихарда Вагнера, который в свое время с шаманским рвением впадал в мистический транс на развалинах катарского замка Монсегюр, среди камней «синагоги Сатаны», как некогда называли это место ревностные и нетерпимые к еретикам католики королевы Бланки Кастильской.
Интерес к многострадальной земле Лангедока, перепаханной вдоль и поперек кровавыми альбигойскими войнами, помог Отто Рану найти немало друзей-единомышленников среди французских оккультистов, сблизив его, в том числе, с уроженцем Тулузы писателем Морисом Магром, автором многих романов и эзотерических трактатов о катарах, тамплиерах и прочих мистиках юга Франции. На первых страницах своей книги «Крестовый поход против Грааля» Отто Ран сделал реверанс в сторону своего тулузского друга:
«Морис Магр, на дружеский поклон которого на его южнофранцузской родине я, пользуясь случаем, хотел бы с благодарностью ответить, вставил в свою книгу «Magiciens et Illumines» несколько глав о тайне альбигойцев. Его предположение о том, что катары были западноевропейскими буддистами, отнюдь не является «гласом вопиющего в пустыне». Аналогичное мнение высказывает, например, и такой известный историк, как Жиро, в своей книге «Cartullaire de Notre-Dame de Prouille». Нам следует подробнее остановиться на этом. Точка зрения Магра по поводу того, что индийское учение о переселении душ и нирване было перенесено неким мудрецом из Тибета на беззаботный юг Франции, несмотря на свою привлекательность, не выдерживает между тем даже самой легкой критики. Когда я решился задержаться на достаточно продолжительный срок в одном из самых прекрасных, хотя и довольно диком и негостеприимном уголке Пиренеев, то речь ни в коем случае не шла о том, чтобы проверить книгу моего друга Мориса Магра, как хотелось бы думать некоторым французским газетам. Я сделал это с целью придать на месте форму материалу, «скопившемуся» в глубине моей души. Когда я собирался просмотреть и проверить результаты своей исследовательской работы, мне попалась на глаза брошюра Пеладана под названием «Тайна трубадуров», в которой он указывает на таинственные связи между трубадурами-катарами и den Templeisen [Так названы в поэме Вольфрама фон Эшенбаха рыцари-хранители Грааля.], между Монсальватом и развалинами Монсегюра, последнего убежища катаров во время Альбигойских крестовых походов. [На самом деле, дольше всех против крестоносцев продержался в Лангедоке катарский замок Кверибус, который пал в 1255 году, тогда как сопротивление катаров в Монсегюре было сломлено в 1244 году.] Между тем мне посчастливилось обнаружить в Пиренеях следы неизвестной стоянки еретиков, которые в сочетании с местными легендами не оставили у меня сомнений в более сложной, нежели просто этимологической, связи между Монсальватом и Монсегюром». [Mons salvatus - спасительная гора; mons segurus - безопасная гора (лат.).]
Личность Отто Рана, как и Мориса Магра, до сих пор порождает словесные баталии. Причем линия фронта проходит вовсе не между нацизмом и подлинным христианством, которое сущностно противостоит агрессивному языческому возвеличиванию той или иной нации или расы. В случае с Раном всё гораздо сложнее и запутаннее. Невозможно отрицать того, что его главное детище – книга «Крестовый поход против Грааля» - была встречена на ура идеологами-мистиками нацистской Германии 1930-х годов. Был ли сам автор этого исследования о катарах нацистом? С одной стороны, утвердительный ответ так и просится сразу на язык. Пристальное изучение смутного и противоречивого наследия альбигойцев, мифов о Граале и прочих оккультных величин, столь востребованных в третьем рейхе, привело Отто Рана прямой дорогой в эсэсовское ведомство по оккультизму «Аненербе» («Наследие предков»), созданное в 1933 году по инициативе оккультиста-язычника профессора Фридриха Хильшера для прославления «нордической расы». Чин унтершарфюрера СС стал своего рода наградой германскому поклоннику катаров за проделанный труд. В послужном списке эсэсовца Отто Рана есть еще одно грязное пятно – несколько месяцев он выполнял некую работу в печально известном лагере Дахау. Было это, правда, в довоенные годы, когда дело еще не дошло до печей и газовых камер, но любой мало-мальски трезвый ум способен был уже тогда понять, куда всё это докатится. Наверное, Отто Ран не отличался особой интеллектуальной трезвостью, подобной той, какой обладал, например, Томас Манн. Возможно, он пребывал в неком романтическом опьянении, словно какой-нибудь персидский жрец, одурманенный «священным» арийским пойлом сомой.
Как известно, по одной из наиболее доказательных научных версий, прототипом Грааля считался котел, в котором языческие жрецы, сторонники дохристианских культов с кровавыми жертвоприношениями, готовили пьянящие напитки – иллюзорное средство вкушения жизненной силы богов, дававшее чувство неземной эйфории. В христианскую пору эти осколки древних верований в красивой – с секретными руническими шифрами – упаковке из кельтских легенд о «тайном» иисусовом ученике Иосифе Аримафейском проникли внутрь христианства. Так произошла страшная метаморфоза. Питательная кровь Цернунна, бродившая в магическом котле кельтов, превратилась в капли крови Христовой, якобы укрытой от непосвященных на дне прообраза всех христианских потиров – чаши Грааля. В итоге оказалась извращена сама миссия Христа, пришедшего в земной мир для того, чтобы ценой крестной муки остановить кровь, ибо после распятия Сына Божьего любые кровавые жертвоприношения утрачивали всякий смысл, обнажая свою бесовскую природу. Кровь призывает кровь. Поэтому за чашей Грааля тянется такой длинный кровавый шлейф. Поэтому для нацистов в третьем рейхе мифический образ Грааля затмил христианский символ креста, на котором был распят Иисус. Русская литература тонко отреагировала на эту подмену. Вот, например, фрагмент из романа Ивана Наживина «Неглубокоуважаемые», опубликованного в 1935 году в китайском Тяньцзине:
« - Символом германской религии должно стать, по Бергману, сочетание образов Героя и Матери, соответствующих двойственности пола… - начал кто-то чтение. – Христианство оскорбило это начало: «фигура Распятого не являет здоровой и естественной мужественности». Германская религия противопоставляет бесчеловечному образу Христа своего Героя».
Самое удивительное, что Отто Ран, вполне возможно, сам ужаснулся бы тому выводу, который сделали за него наиболее оголтелые читатели-нацисты, увлеченные, в том числе, книгой «Крестовый поход против Грааля». Во многих своих воззрениях эсэсовец по мундиру, но пацифист по душевной склонности Отто Ран не вписывался в нацистскую догму и с каждым годом всё острее это понимал. Во-первых, в марширующей в милитаристском раже Германии пацифистские настроения вообще возбранялись как некое «преступное расслабление души». В «Крестовом походе против Грааля» катары, чье миролюбие Ран явно преувеличивал, с симпатией названы «Махатмой Ганди средневековья». У автора был и другой «грех» против нацизма – отсутствие ненависти к евреям. На землях Лангедока до прихода туда свирепых крестоносцев Симона де Монфора царила такая религиозная разноголосица, что это приучало живущих там людей к известной терпимости к инакомыслию. Евреи не подвергались гонению, им даже великодушно позволяли преподавать в окситанских университетах. Отто Ран отмечал это как признак более высокой культуры, которая отличала лангедокцев от их грубых и необузданных в страстях северных соседей. Французский писатель Жерар де Сед, один из сегодняшних защитников этого странного эсэсовца, чуждого ксенофобии и антисемитизму, приводит в своей книге о катарах фрагмент письма Рана, отправленного тем в 1937 году из Германии во Францию после возвращения из странствий по Пиренеям:
«Меня многое огорчает у нас в стране. Две недели назад я отправился в Мюнхен. Через два дня я предпочел уехать в горы. Для человека снисходительного и терпимого вроде меня становится просто невозможно жить в той стране, в какую превратилась моя прекрасная родина Германия».
В горах эта мятущаяся душа вскоре и нашла свое успокоение. Теперь можно лишь гадать и строить различные версии, как это произошло. Совершил ли Отто Ран самоубийство в австрийских Альпах на горе Куфштайн, выбрав для этого символическую дату – предположительно 16 марта 1939 года, день, в который ровно 695 лет тому назад после сдачи крестоносцам крепости Монсегюр 215 катар добровольно, взявшись за руки и распевая гимны, взошли на костер, чтобы только не отрекаться от своей веры. Возможно, ему «помогли» это сделать особо ревностные сослуживцы-эсэсовцы. Возможно, как говорится, всё. По слухам, оледеневшего Рана будто бы нашли сидящим на горном склоне с улыбкой на устах. Официальная версия, озвученная уже в послевоенные годы, гласит, что он принял цианистый калий по причине расстройства психики «на политико-мистической почве». Объяснение не хуже прочих. Это и в самом деле могла быть смерть мистика, тем более что у любимых им катаров практика самоубийства была разработана очень подробно. А возможно это была смерть затравленного человека с больной совестью, который больше не мог мириться с тем, что происходит вокруг, но в чем он по долгу службы обязан участвовать. Теперь эту тайну не разгадать.
Впрочем, это детали. Важнее понять суть, а именно – почему спустя много веков альбигойская ересь оказалась желанной в глазах Гитлера и его ближайшего окружения, помешанного на оккультизме? Дело ведь не только в том, что катары, будучи манихеями, отвергали, подобно гитлеровским идеологам, крест как христианский символ муки Сына Божьего, поскольку все манихеи отвергают реальность распятия, толкуя его как демоническое внушение. Отказ увидеть и принять вселенский смысл жертвы Христовой с неизбежностью смены дня и ночи возвращает в человеческий обиход языческие ритуалы кровавых жертвоприношений – людей или животных, а зачастую и тех, и других. В 1930-е довоенные годы не только немцы, но и многие французы, увлеченные катаризмом, внушали себе и другим, будто новоявленный германский фюрер несет в себе черты последователя средневековых альбигойцев. Вот, к примеру, характерный образчик подобных представлений из статьи некого француза Анри Клоде «Адольф Гитлер – человек», переведенной и опубликованной в первом номере русской фашистской газеты «Нация» за 1936 год, которая выходила в Шанхае:
«Гитлер не только не пьет алкогольных напитков, но не курит, он также не ест мяса, питаясь зеленью и молочными продуктами. Половину ночи он работает, и совсем необходимо настаивать на его минимальном отдыхе. Единственным его развлечением является музыка и составление проектов искусства.
- Почему Гитлер не женится, постоянно говоря о расе, об евгенике? – спрашивают многие.
Рудольф Гесс выдал секрет:
- А, Гитлер – девственник.
Смеялись, но не утверждали, что это подлежит сомнению. Во время съезда в Нюрнберге среди официальных лиц можно было обратить внимание на молодую женщину «в белом», Лени Рифеншталь, блестящую звезду экрана и «друга Гитлера», как сообщали английские газеты, когда она была последний раз в Англии. Действительно, она – «один» из друзей Гитлера, это она скомбинировала большую фильму пропаганды национал-социализма, и она же горячая сторонница «Наци», Гитлер – ее герой. И хотя она грациозна и красива, как Венера, никто в Германии не сомневается, что она только друг фюрера».
Отказ от мясной пищи и резкое неприятие плотских «удовольствий» роднил Гитлера с катарами, которые по-манихейски верили в переселение душ и отвергали всё материальное как ненавистное создание злого демиурга. Поэтому они облачались в длинные черные одежды, выказывая тем самым душевную скорбь о мучительном пребывании в земном аду. Гитлер тоже любил черные мундиры.
В романе Мориса Магра «Тайна катаров» (в оригинале он называется «Сокровище альбигойцев») реальность сознательно искажена так, что деревья даны как страдальцы, нуждающиеся в любви и заботе, а люди, кроме самих потомков альбигойцев, искателей чаши Грааля, - как мерзкие уроды, которые грязнят «чистые» стихии и глумятся над «возвышенными душами». Признаки такого же умонастроения можно легко обнаружить и у Гитлера, еще одного поклонника катаризма, который был идейным вегетарианцем и собак любил больше, чем реальных людей. Оккультист-мистик уничтожает живого человека, отвергая ценность его тварного бытия и подменяя его метафизическими абстракциями. Поэтому при столь выспренних мыслях и сугубо головной псевдочистоте мистики манихейского толка охотно идут на одобрение всевозможных изуверских опытов над живыми людьми (типа нацистских газовых камер). Они не способны воспринимать плотские человеческие мучения как некую реальность, поскольку в принципе отвергают плоть как нечто низменное, иллюзорное, бесовское. Катары Монсегюра действительно шли на костер без страха, с гимнами, ожидая от пламени не боли, а радостного освобождения. С той же одержимостью они принимали разные формы самоубийства – от самых простых, как отказ от пищи, до весьма изощренных. Например, после обжигающе горячей ванны лечь на холодные каменные плиты и получить смертельное воспаление легких, в котором ненавистное тело сгорит за считанные дни. Это была настоящая религия смерти, «азиатское отчаяние», как с горечью назвал альбигойскую ересь католик Гилберт Честертон.
Манихейский мистицизм выкачивает воздух из легких. Неслучайно, многие мистики рвутся с невменяемостью маньяков на горные вершины, где обычному земному человеку нечем дышать. В этом смысле символично самоубийство Отто Рана в австрийских Альпах. Да и восхождение нацистов на Эверест во время второй мировой войны из той же – «вагнерианской» - оперы. В XX веке произошла страшная демоническая смычка нацизма и мистицизма. Все нацисты – будь то немцы, французы или русские – до черноты пропитаны мистическим духом. Оно и понятно почему. В нацистском плавильном котле, как в тигле мистиков, отдельная человеческая личность сжигается дотла. Нацизм – это торжество коллективной ответственности. Почти как в анекдотической присказке: кто виноват? – Пушкин. Люди отвечают не за себя, а за Пушкина, Гете, Куликово побоище, осаду Монсегюра, горбатые носы, черноту кожи, Адама и Еву. Нацист в упор не видит человека, но только некие метафизические оболочки – расу, народ, религиозную общину, этническую кровь. Мифы в его помраченном сознании вытесняют реальность. Он по определению запрограммирован на языческую борьбу с подлинным христианством, поскольку не способен ни понять, ни принять жертвы Иисуса Христа, пришедшего через крестную муку остановить кровопролития в земном мире не ради метафизических абстракций, а ради каждого конкретного человека. Иначе говоря, можно провозглашать духовное очищение из ненависти к плоти, а значит и к реальному живому человеку, как это делали катары и мистики-нацисты гитлеровского пошиба, а можно призывать к тому же из любви не к двуногим бесплотным абстрактным химерам, а к живым людям из плоти и крови, как это делал Иисус Христос, оправдавший плоть своим воплощением. Но в это оправдание ни катары, ни нацисты, ни прочие мистики манихейского толка как раз и не верят.
В «Крестовом походе против Грааля» Отто Ран открыто признает непримиримое противостояние христианства и манихейства на земле Лангедока: «Грааль является еретическим символом. Люди, поклонявшиеся христианскому кресту, подвергли его проклятию, против него был направлен крестовый поход, «Крест» вел священную войну против «Грааля». Катары усматривали в поклонении кресту пренебрежение Божественной природой Христа. Их неприязненное отношение к этому символу было столь сильным, что, например, один из них воскликнул как-то: «Я ни за что не хотел бы быть спасенным через этот знак!»
Гитлеровские нацисты отказались от христианского креста, предпочтя ему буддийский солярный знак – свастику. За много столетий до них альбигойские катары тоже отвергли крест, но только как символ распятия. Они перетолковали его смысл и фактически превратили крест в некое подобие свастики. На стенах катарских пещер и замков можно наткнуться на изображение равностороннего креста, символизирующего не распятие, а четыре стороны света, четыре времени года. Иначе говоря, движение Солнца.
В романе о поисках Грааля француза Мориса Магра, современника и друга Отто Рана, самые мрачные краски использованы для изображения католических священнослужителей, главных идейных противников катаров. В этом смысле роман написан как бы с «катарских позиций». Но нужно все-таки различать катаров, живших в Лангедоке в средние века, и нацистское представление о них, сложившееся в начале XX века. Время всему придает известную кривизну. Катаризм тулузца Магра – это лишь интеллектуальная реконструкция исчезнувшей религиозной манихейской системы, которую проповедовали в далекое средневековье альбигойцы. Между ними и автором романа о тайнах катаров примерно такая же разница, как между живописью Джотто, Орканьи и прочих художников итальянского треченто, творившими до Рафаэля, и картинами Данте Габриеля Россетти, провозгласившего себя прерафаэлитом, то есть тем, кто решил вернуться к художественным принципам, существовавшим в европейском искусстве до Рафаэля. Не нужно обладать знаниями профессионального искусствоведа, чтобы сразу и по букве, и по духу отличить одно от другого. Любой возврат к прошлому условен, но предсказать результат «обратного хода» можно.
Магр вслед за Раном тесно увязывал миф о Граале с альбигойцами. Но насколько обоснована подобная связь? Легенда об Иосифе Аримафейском предлагает искать следы мифической кельтской чаши на Британских островах, где-то в подземельях аббатства в Гластонберри. Но есть этимологическая зацепка Грааля за Лангедок – землю языка «ок», поскольку в окситанском языке бытовало слово greal со значением «каменная ваза». А еще эта темная загадочная история о том, будто катары, осажденные в Монсегюре, накануне сдачи тайно, по секретным горным тропам, вынесли из обреченной крепости некое сокровище, в котором при желании их далекие потомки-оккультисты могут увидеть что угодно, в том числе и Грааль. Ран, например, был убежден, что спасенное от крестоносцев катарское сокровище из Монсегюра именно Грааль. На этом убеждении собственно построена вся его книга «Крестовый поход против Грааля». Весьма сведущий в альбигойской ереси проводник Рана по Пиренеям, Антонин Гадаль, полагал в отличие от пришлого немца, что искомое альбигойское сокровище – это не какой-то полупризрачный Грааль, а вполне реальная рукопись Евангелия от Иоанна в катарской редакции. Что могло угрожать Евангелию, попади оно в руки инквизиторов-доминиканцев? Костер.
Это ведь было не каноническое Евангелие на узаконенной сакральной латыни. Катары, начисто отвергнув Ветхий Завет как якобы сатанинское внушение, полностью перетолковали на свой манихейский лад и евангелические тексты, переведя их к тому же – задолго до немецких реформаторов – на живой (в их случае – окситанский) язык. В мадридском музее Прадо висит очень любопытная со всех точек зрения картина испанского художника рубежа XV-XVI веков Педро Берругете «Святой Доминик и альбигойцы». На ней запечатлен ключевой момент диспута с катарами в Фанжо. При всем своем даре убеждения, гибком и глубоком уме и нефальшивом нищелюбии в повседневной жизни Доминик, основатель в будущем могущественного ордена, ни в чем не мог поколебать твердой и, в сущности, уже невменяемой позиции альбигойских пастырей. Тогда якобы в качестве последнего аргумента в огонь были брошены две книги – католическая и катарская. Первая чудесным образом вознеслась над пламенем, а вторая сгорела. Педро Берругете не был, разумеется, свидетелем диспута в Фанжо. Он родился спустя много лет после смерти святого Доминика, жил в иную эпоху – жутковатого торжества инквизиции и картину свою писал по внушению великого инквизитора Торквемады. Доминиканцы действительно сжигали альбигойские книги, так что осажденным в Монсегюре еретикам был резон спасать от крестоносцев свою святыню – рукопись на окситанском языке Евангелия от Иоанна, перетолкованного на манихейский лад.
Нельзя полностью исключать и той парадоксальной версии, что Грааль вообще был метафорическим обозначением основателя манихейства иранца Мани. На возможность такого прочтения указал в своей работе «Тайна катаров» современный французский исследователь мистицизма Жерар де Сед:
«Существует весьма любопытное совпадение: этимология имени Мани, или Манихея, легендарного основателя манихейства, есть точный эквивалент этимологии названия Грааля. Мани на санскрите означает «драгоценный камень, гемма»; на сирийском – «ковчежец, сосуд» - называется Манна. Вот почему, согласно святому Августину, который в юности был манихеем, имя Манихея означало для его учеников «живой камень», или «живой сосуд», или «камень (сосуд), распространяющий манну».
В этом смысле Грааль мог бы быть эзотерическим катарским шифром, поскольку открыто почитание Мани альбигойцы никак не выказывали. Впрочем, верится в это с трудом.
Роман Мориса Магра густо насыщен всевозможной символикой. Вполне возможно, доминиканцы, яростные гонители катаров, присутствуют в нем в жутковатом облике волков, обступающих главного героя, искателя чаши Грааля, в заброшенном замке, поскольку в годы разгула инквизиции эмблемой доминиканского ордена была собака с пылающим факелом в зубах. В альбигойских войнах вообще трудно найти правых и виноватых. Это было какое-то всеобщее умопомрачение. Любая война – бесовское дело. Ее легко начать из лукавых идейных соображений, но дальше она развивается по собственным демоническим законам, когда фальшивые «благородные» идеи рассыпаются в прах под напором животной страсти к грабежу, насилию и власти. Кровь призывает кровь. В истории альбигойских войн случались такие повороты, когда одни католики – свирепые рыцари Симона де Монфора – яростно рубились с другими католиками – столь же алчными в кровопролитиях крестоносцами арагонского короля Педро II. Арагонцы защищали вовсе не гонимых еретиков, поскольку в своих владениях Педро II был столь же скор и жесток на расправу над вероотступниками, как Симон де Монфор – в Лангедоке. Просто у войны своя сатанинская логика.
В XX веке у нацистов восторг вызывали как катары, так и их гонители крестоносцы. Зато земная жизнь Иисуса Христа, закончившаяся на Голгофе распятием ради людей и прекращения кровопролитий, порождала в них чувство омерзения и неприятия.
В 1933 году английский католик Гилберт Честертон, ощутивший грозящую миру опасность в нацистской моде на альбигойскую ересь, счел необходимым сказать пару слов в защиту святого Доминика, идейного противника катар: «Святого Франциска считают мягким и добрым, потому что он пытался обратить сарацинов и это ему не удалось. Святого Доминика зовут мракобесом и фанатиком, потому что он решил обратить альбигойцев и обратил. Мы зашли в странный тупик, откуда хорошо видны Ассизи и холмы Умбрии, но совсем не видны бескрайние поля крестовых битв, а тем более – подножье Пиренеев и побережье Средиземного моря, где чудом святого Доминика погибло азиатское отчаяние». На совести доминиканских инквизиторов потоки человеческой крови. Оправдать это сложно, но справедливости ради заметим, что инквизиция была учреждена папой Григорием IX в 1233 году уже после смерти Доминика (1221), предпочитавшего все-таки убеждать словом и собственным примером, а не оружием.
Морис Магр несколько лет не дожил до военного краха гитлеризма с его оккультной языческой мистикой. Роман «Книга небытия» Вадима Богданова о тамплиерах и чаше Грааля написан уже в наши дни. Удивительно, но обращение к одним и тем же образам и мифам языческого оккультизма вновь и вновь вызывает из небытия сцены кровавых злодеяний, антисемитизма, этнической и религиозной нетерпимости и насилия. За чашей Грааля, похоже, и в самом деле длинный кровавый шлейф. Кровь призывает кровь.
Французский писатель русского происхождения Ромен Гари предостерег некогда в предисловии к роману «Корни неба»: «История нашего века доказала с кровавой неопровержимостью, что националистические принципы всегда утверждаются могильщиками свободы, что никакие права человеческой личности не соблюдаются на триумфальных дорогах «строителей тысячелетнего царства», гениальных «отцов народов» и «меча Ислама» и что, применив кое-какую сноровку, обеспечив себя для начала крепкой партией, потом крепкой полицией и хотя бы толикой трусости у противника, не так уж трудно расправиться с народом во имя права народов распоряжаться своей судьбой». Предостережение остается в силе и по сей день.
Валерий Крапивин, литературный редактор журнала "Кентавр".
Исторический бестселлер
Опубликовано в журнале "Кентавр".
Posted in: 
0 коммент.:
Отправить комментарий