Да, что мир, родная
страна не знала… И до сих пор не знает. А тогда, 18 января 1981 года под
паковыми льдами Центральной Арктики горел на глубине 150 метров атомный
подводный крейсер с двумя ядерными реакторами, с 16-ю баллистическими
ракетами (атомные боеголовки которых таили огневую мощь, равную
четырехкратной огневой мощи всей Второй мировой войны)
В десяти отсеках
— 130 живых душ, не считая трех щеглов в вольере зоны отдыха… Пожар
всегда страшен. Но когда подо льдами горит термоядерный исполин, то это
уже не пожар, это начало апокалипсиса…
Сообщение ТАСС, если бы об этом разрешили сообщить, звучало бы так:
«18 января 1981 года подо льдами Арктики затонул на глубине 3 тысяч
метров ракетный атомный подводный крейсер стратегического назначения
К-424. На борту находилось 130 человек… Причины катастрофы уточняются».
Так могло бы быть, но так не стало, потому что на борту К-424 нашелся
человек, который сумел переиграть судьбу, отменить катастрофу, вернуть
корабль домой, в базу… Это был командир подводного крейсера — 37-летний
капитан 1 ранга Николай Александрович Иванов.
Сегодня этот, никому не известный герой, живет в подмосковной
Балашихе, работает охранником в таможне… Автор этих строк приехал к нему
в гости. Пока радушная хозяйка Светлана Петровна накрывала стол,
Николай Александрович достал фотоальбомы, развернул морские карты…
Старый моряк попытался начать эту жутковатую историю с шутки:
- Один мой приятель как-то спросил меня: «Почему подводники начинают
свои рассказы так – сплю я и вдруг…» Точно замечено. И эту историю я
тоже мог бы так начать, если бы успел тогда добраться до койки. В 12.00 я
сдал свою командирскую вахту старпому – капитану 2 ранга Борису
Плюснину, и отправился во второй отсек прилечь в каюте…
Шла обычная боевая служба в Арктическом районе. Мы находились чуть севернее Земли Франца-Иосифа.
Шли 23-и сутки под тяжелыми паковыми льдами, без
малейшей возможности пробить их, всплыть в случае необходимости.
Старался не думать о ледяном панцире, который нависал над нами, как
гробовая крышка…
В стране готовились к XXV съезду КПСС, и наш поход, в успехе которого
мало кто сомневался, должен был стать подарком съезду от
моряков-североморцев. Так нас напутствовали перед выходом на боевую
службу в высокие широты…
Я не успел еще раздеться, как тишину жилого отсека взрезала
пронзительная долгая трель звонка аварийной тревоги. И тут же
встревоженный голос старпома:
- Аварийная тревога! Пожар в центральном посту!
Я немедленно метнулся в третий отсек. Едва отдраил переборочный люк, как уловил едкий запах дыма.
- Где горит?!
- Выгородка в районе гальюна!
Выгородка, забитая ящиками с запасными деталями – ЗИПом, находилась
на средней палубе. Я приказал разгрузить ее, чтобы добраться до очага
возгорания. Раскидали ящики, но пламени не было видно. Дым валил из
угольного фильтра, очищавшего воздух в гальюне. Пожар разгорался не на
шутку. В Центральном воцарилась гнетущая тишина. Я ловил на себе
тревожные взгляды, а кое у кого глаза были с полтинники. Вот когда я
понял смысл выражения – у страха глаза велики. В каждом взгляде – немая
мольба: командир, спаси! Ты знаешь, ты должен знать, что сейчас делать!
Будь это где-нибудь в Атлантике, я немедленно бы всплыл. Но у нас над
головой был мощный паковый лед и категорический запрет не обнаруживать
себя на поверхности.
С каждой минутой росла токсичность нашего воздуха. Химик доложил, что концентрация окиси углерода увеличилась в 380 раз.
В центральный поднялся замполит капитан 1 ранга Архипов и попросил
разрешения увести людей, не занятых борьбой за живучесть во второй
отсек. Я разрешил. Но сначала приказал поднять давление во втором и
четвертом, то есть в отсеках смежных с нашим, третьим, чтобы туда не
хлынул дым.
Никто не имеет права покидать аварийный отсек. Этот жестокий закон
Иванов решил нарушить, исходя из своего командирского права принимать
решения по обстановке. Что толку от людей, не занятых борьбой за
живучесть? Пусть меньше будет жертв… Правда, потом заму пытались вменить
трусость: зачем покинул аварийный отсек да еще людей с боевых постов
увел. Иванов прикрыл своего заместителя: «Это я велел ему перейти во
второй отсек. Если бы мы с Плюсниным погибли, Архипов бы возглавил
экипаж».
Трудно представить, как бы Архипов управлялся с лодкой, если бы выгорел отсек управления кораблем, центральный пост.
Скорее всего, подводный крейсер, блуждал бы подо
льдами сам по себе, превратившись в подобие «летучего голландца», пока
не заполнился через прогоревшие сальники водой и не канул на дно
приполярной котловины.
Ведь огонь полыхал с такой силой, что расплавилась стальная дверь гальюна.
Трудно принимать безошибочные решения в считаные секунды да еще в
отравленной атмосфере, да еще не располагая полной информацией о том,
что горит и где горит. Но распоряжение Иванова наддуть смежные отсеки
было спасительно правильным: когда «лишние» моряки переходили во второй
отсек, угарный газ не пошел вслед за ними, жилой отсек не задымили. В
тусклом свете аварийного освещения дым сгустился до того, что уже не
видно было и пальцев на вытянутой руке. Сизый дым пластами стелился по
пультам, приборным панелям… Пот катился градом – ведь на средней палубе
полыхало пламя. Третий отсек превращался в газовую камеру смерти.
Труднее всего было на пульте, с которого управляли реактором. С этого
поста не уйдешь, умри, но обеспечь подводному кораблю ход, иначе всем
хана. Чаще всего так оно и случалось – пультовики-управленцы погибали в
своих выгородках, держа до последнего пальцы на кнопках. Так погибла
вахта в посту управления ГЭУ – главной энергетической установки – на
атомной подводной лодке К-8. Так погибли в сентябре 1975 года три
капитан-лейтенанта во время пожара на атомарине К-47, командиры групп
дистанционного управления. Так погиб на К-19 старший лейтенант-инженер
Сергей Ярчук. Он умирал, отравленный угарным газом на глазах своего
командира капитан-лейтенанта Милованова, который не мог оторваться от
управления реактором ни на секунду… Обо всем этом был немало наслышан и
командир дивизиона движения К-424 капитан 3 ранга-инженер Владимир
Морозов, обеспечивавший ход подводного ракетоносца. Понимая, что он
обречен, Морозов написал командиру предсмертную записку (переговорное
устройство вышло из строя): «Товарищ командир, Ваше приказание выполнили
– ход корабля обеспечен. Теряю сознание, но остаюсь на посту».
Так действовали те, кого без пафоса можно назвать героями. Но были и
другие… Старшина-секретчик прибежал по аварийной тревоге в центральной
пост (его обязанность вести черновой вахтенный журнал), увидел, какой
дым там стоит и повернул обратно. Позже его нашли в самом дальнем
отсеке, в десятом. Как он прошел сквозь задраенные по тревоге
межпереборочные двери, одному Богу известно. Может быть, и в самом деле,
жажда жизни превратила его в бесплотный дух. Ответить на вопрос, как он
оказался в корме, а не на боевом посту, так и не смог:
- Сам не знаю, как тут очутился!
Матрос на пульте «Кама» делал все сам, делал все правильно,
приговаривая: «ДМБ в опасности! ДМБ в опасности…» Его зациклило на этой
фразе – слегка повредился в уме. Но остальной экипаж держался до
последнего и действовал, как надо.
Николай Иванов:
- Я приказал всплывать на перископную глубину и готовиться к пуску
системы ЛОХ. Честно говоря, побаивался ее включать, был немало наслышан о
ее смертоносном воздействии на тех, кто не успел надеть маски…
Система ЛОХ – Лодочная Объемная Химическая – это огнегасящий газ
фреон, который можно пустить из баллонов станции ЛОХ в любой отсек.
Фреон великолепно тушит огонь, но опасен для человека, как и любой не
поддерживающий жизнь газ. Поэтому все, кто был в третьем, включились уже
не в ПДУ (портативные дыхательные устройства), эдакие облегченного типа
изолирующие противогазы, которые подводники всегда носят при себе в
пластиковых футлярах, а в дыхательные аппараты ИДА-59, чьи баллоны
наполненные кислородом и азотом, позволяют продержаться в дыму и под
водой втрое дольше, чем в легких ПДУ. По какой-то причине не успели
включиться ни в ПДУ, ни в ИДА младший штурман («штурманенок») лейтенант
Н. Шемитов и мичман Е. Баламатов и тут же жестоко поплатились…
Николай Иванов:
- Мне приносят в центральный пост записку. Красной пастой торопливо начеркано: «У нас два трупа.
Погибли Шемитов и Балмаков…». А тут еще
инженер-механик капитан 2 ранга Анатолий Чумак с докладом: «товарищ
командир, половина дыхательных средств уже израсходована. Еще полчаса и
погибнем все…»
Сам еле на ногах стоит – наглотался дыма, пока отдавал распоряжения.
Ведь всякий раз надо маску снимать… Ну, думаю, семь бед – один ответ.
Раз трупы на борту, все равно с должности снимут, черт с ней со
скрытностью, надо всплывать.
Это сейчас легко рассказывать – под водочку с домашними огурчиками, а
тогда капитан 1 ранга Николай Иванов, как никто другой понимал, что
всплытие невозможно – над головой многометровые паковые льды. Если
только не произойдет чуда… И чудо произошло! Произошло, быть может,
только потому, что командир был наречен именем небесного заступника
моряков – Николая-чудотворца. Другого объяснения тому, что среди ледяных
гор вдруг возникла полынья, затянутая всего-навсего лишь метровой
толщины льдом, — нет. Подводный крейсер проломил его, как нож яичную
скорлупу, и всплыл под низким серым январским небом приполюсного круга.
Где-то далеко на юге оставались северные отроги земли Франца-Иосифа…
Полярная ночь подарила им густые серые сумерки.
Николай Иванов:
- Первым делом надо было вынести на мостик пострадавших. Но как это
сделать, когда бездыханные тела совершенно не держатся в вертикальной
шахте рубочных люков. И не подхватить их сверху – глубоко, и не
протолкнуть снизу – высоко. Попробуй, вытащи из колодца утопленника.
Выход из ситуации нашел наш боцман.
- Товарищ командир, а если мы их привяжем к койкам да так и поднимем?!
- Действуй!
Сняли подвесные койки, привязали к ним тела лейтенанта и мичмана и
без особых проблем подняли их на мостик, в ограждение рубки. Теперь за
дело взялся лодочный врач капитан медслужбы Анатолий Двояковский. Он
стал делать им искусственное дыхание. И тут произошло еще одно чудо!
Покойники ожили. Тяжело отравленные парни стали дышать. Если бы на
Иванова не смотрели во все глаза подчиненные, он бы, наверное,
перекрестился: слава Богу, вернемся без трупов!
Отдышался наверху и инженер-механик Анатолий Чумак, угоревший едва ли
не больше всех. Предельно допустимая концентрация (ПДК) фреона и
угарного газа в атмосфере отсека превышала норму в 420 раз!
Командир подниматься на мостик не стал, хотя соблазн глотнуть свежего
воздуха был очень велик. Но Иванов был нужен в Центральном…
Пламя удушили фреоном. Третий отсек провентилировали. Стали
разбираться, что же произошло. И тут впору было разразиться трехэтажным
матом. Но Иванов – сдержался. Начальник химической службы
капитан-лейтенант Н. Симонов установил, что молодой матрос тайком
закурил в гальюне, а окурок сунул в угольный фильтр. Почти чистый
углерод не замедлил воспламениться. Возник эффект мартеновской печи.
Поскольку фильтр выходил в выгородку с запчастями, то создалось
впечатление, будто горят ящики; их безуспешно пытались раскидать и в
результате завалили вход в гальюн… От копеечной свечи, говорят, Москва
сгорела. А от поганого окурка едва атомоход не сгорел. Молодого матроса
даже под суд отдавать не стали: что с безотцовщины взять? Курить начал с
третьего класса. И хотя на К-424 была специальная каюта для табакуров,
юный разгильдяй зажег сигарету там, где ему вздумалось.
Из того похода К-424 вернулась своим ходом – без жертв, без потери
скрытности, выполнив все поставленные задачи. Даже птицы в зоне отдыха,
весьма чувствительные к газовому составу воздуха, и те остались живы.
Теперь никто не жаловался на то, что командир их
мучает частыми учебными тревогами и в дыхательные приборы включались
мгновенно. Гром не грянет, экипаж не перекрестится.
На причале в Гаджиево подводный крейсер встречали с оркестром.
Николай Иванов:
- Когда я доложил встречавшему нас начальнику штаба дивизии капитану 1
ранга Хренову о том, что у нас был пожар, тот оборвал марш на
полутакте. Оркестр затих.
«Давай поподробнее!» — Голос его не предвещал ничего хорошего. Доложил все, как было. А в ответ сразу же упрек:
- Почему так много дыхательных средств израсходовали? А если бы был второй пожар?
- У меня был первый пожар, и если бы я его не потушил, второго бы уже точно не было…
Разбирались с командиром долго и строго.
Разумеется, никаких наград за решительные и грамотные действия по
борьбе с пожаром подо льдом никто не получил. «Аварийщиков» не
награждали. От серьезного наказания (командир отвечает за все, даже за
то, что военкоматы присылают на подводный флот умственно неполноценных
парней) Иванова вольно или невольно уберег командующий флотилией
вице-адмирал Лев Матушкин, который объявил командиру К-424 строгий
выговор. И хотя дело дошло до командующего флотом и выше, ограничились
«строгачом», ведь за одно прегрешение наказывать дважды по уставу не
положено.
- Но самое страшное было впереди, – усмехается Иванов. – На другой
день начинался очередной съезд партии и все экипажи развели по ленинским
комнатам смотреть по ТВ торжественное открытие. А у нас, как назло,
телевизор отказал. Не работает. Проверяющие из политотдела ходили по
этажам. Если бы донесли, что «экипаж К-424 не смотрит открытие
исторического события в жизни советского народа», о-о!, такой бы шум
поднялся, все бы нам сразу припомнили. Но лодочные умельцы за полчаса
наладили «ящик». Опять пронесло! Чудом.
Я сгоряча – нервы еще были взвинчены пожаром — заму выговор объявил –
за «неготовность средств технической пропаганды». Тот обиделся – был он
старше меня и по званию и по возрасту — пожаловался в политотдел
дивизии.
Там взвились: как это так — в день открытия партийного съезда
командир замполиту выговор объявляет?! Самодурство, аполитично! В
истории флота такого не было!..
Но в истории флота не было и такого, чтобы подо льдами пожар тушили. А экипаж Иванова это сделал.
В конце концов, в Москве разобрались, из какого пекла
командир выбрался без потерь. И представили Иванова к ордену Красной
Звезды. Но политработники припомнили историю с замполитом –
представление не подписали.
А Иванов через пару месяцев снова ушел на боевую службу – вне
очереди, без отдыха. Командира подводного крейсера, который должен был
идти подо льды по плану, хватанул инфаркт. Пришлось Иванову выручать
дивизию. И пошел, хотя, в памяти, в душе, нервах еще жил стресс
подледного пожара.
Потом друзья его спрашивали:
- Страшно было?
- Поначалу было некогда бояться. Надо было действовать, принимать
решения. Страшно стало, когда пошли доклады о трупах. Страшно, когда
твои люди гибнут…
- Как наказали матроса-курильщика?
- Никак. Он и сам понял, что натворил. Этот урок и для него, и для
всего экипажа – на всю жизнь, горше любого наказания. Команда это
оценила. Нам же надо было вскорости снова в море выходить…
* * *
Если бы не безошибочные и своевременные действия капитана 1 ранга
Николая Иванова, жертв на К-424 было бы больше, чем на «Курске». Да и
экология центральной Арктики была поставлена под серьезную радиационную
угрозу. Никакой бы «Мамут» не вытащил бы затонувший ракетоносец с
километровых глубин да еще из-подо льда. Однако, ничего этого не
произошло. И потому историю с подледным пожаром быстро забыли, как и
забыли тех, кто действовал в сверхэкстремальной обстановке смело и
грамотно. Иванова перевели служить в Москву – преподавателем в академию
ВВС имени Гагарина. Учил авиаторов основам тактики военно-морского
флота. А там и на покой проводили. Вот только при расчете пенсии забыли
про 17 лет службы в Арктике на атомоходах, рассчитали, как ординарного
преподавателя.
Ну, ладно орденом обнесли – не ради наград ходил
Иванов под океанские льды, но чтобы так подло урезать пенсион отставному
командиру атомного стратега, тут нужно было чугунной совестью обладать.
И куда только Иванов не писал – и министру обороны, и президенту
России, и своему депутату. Ответы приходили витиевато вежливые, но со
ссылкой на один и тот же канцелярский казус: прежнее начальство не
внесло указание о зачете полярной выслуги на атомных кораблях в «боковик
приказа». Забыло начальство наложить нужную резолюцию в этот самый
пресловутый боковик. И никто теперь ничего поделать не может. Нет такой
административной силы в стране, чтобы поправить несправедливый приказ.
Остается утешаться тем, что имя капитана 1 ранга Николая Иванова,
внесено не в «боковик приказа», а историю российского подводного флота.
***
Несколько слов о том, как сложились судьбы членов героического
экипажа. Воскресший «штурманенок» Николай Шемитов, стал со временем
флагманским штурманом ВМФ России. Старпом капитан 2 ранга Борис Плюснин
стал вскоре командиром атомного подводного крейсера. Погиб от руки
эстонского националиста при выводе учебного центра ВМФ из Палдиски.
Доктор Анатолий Двояковский живет и работает в Санкт-Петербурге. Ну, а
Николай Иванов уволился с должности сторожа и живет на берегах реки
Пехорка на свою урезанную пенсию.
- Пенсия у меня хорошая, – невесело шутит он, – только маленькая.
Может быть нынешний министр обороны России Сергей Кужугетович Шойгу
сможет отдать приказ: исправить вопиющую несправедливость, внести «в
боковик» злополучного приказа фамилию бывшего командира атомного
крейсера и вернуть ему заслуженный орден?
Источник информации
воскресенье, июня 14, 2015
Unknown
